Екатерина Наговицына — майор спецназа МВД России, снайпер и кавалер ордена Мужества. Она участвовала в событиях на Северном Кавказе — и множество воспоминаний об этом легло в основу её художественного творчества. Екатерина признаётся, что с детства мечтала совершать подвиги. Как женщине удаётся стать одной из лучших в мужском деле и почему её позывной теперь Манул, она рассказала в эксклюзивном интервью. 
«Бойтесь, дети, своих желаний»
— Как ваша семья и то, как вы росли, повлияли на вашу жизнь?
— В моём доме было обычное семейство. Но мне довелось застать время, когда в дошкольную группу приносили настоящих ветеранов. Они были такими крепкими бабушками и дедушками. В медалях. Мы дарили им гвоздички, читали стихи. Слушая их рассказы, я всегда очень жаль была, что всех фашистов уже уничтожили, и места подвига не осталось. Дерзать некуда. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: бойтесь, дети, своих желаний. Время от времени они сбываются.
— Получается, что вы с детства мечтали пойти в силовики?
— Да, хоть и не совсем понимая, где могу быть полезна, ведь СОБР тогда ещё не существовал. Но жизнь мудрее людей, и решение пришло само собой в духе времени. Был 1995 год. К нам в Академию госслужбы пришли из военного госпиталя и предложили собрать посылочки для раненых ребят из Чечни, наших сверстников, а также пообщаться с ними и поддержать. Времена были тяжёлые, мы собрали что-то скромное и пошли к ребятам. Они рассказывали, что там творилось, как получили ранения, как погибали товарищи… На нас тогда вывалили другую реальность, в которой было очень много несправедливости и боли.
По окончании встречи я, проходя мимо палат, встретилась взглядом с одним мальчишкой. К нему пришли родители и как-то растерянно стояли рядом: мать держала трёхлитровую банку домашнего компота, а отец опустил голову, чтобы не показывать слёз. Я приостановилась, а врач начал меня подталкивать, мол, проходи дальше, этот парень не жилец. И в тот момент пришло чёткое осознание, что эти люди столкнулись не просто с трагедией войны, а с безразличием, так как тогда их правда вообще была никому не нужна. Но для меня именно эта банка компота стала отправной точкой к пониманию, что для этих мальчишек с их сломанными судьбами тоже должна наступить справедливость. И я поступила на службу в отряд СОБР.
— Очень смело. Было ли какое-то представление, как оно там всё выглядит, романтизация профессии?
— Ощущение братства прежде всего, которого в целом тогда очень не хватало. В те времена как раз была сильно романтизирована другая сторона — криминальная. Жажда наживы была возведена в культ. Со временем я поняла, что вся наша привычная уютная жизнь — с прогулками, кафе, бытовыми вопросами — держится на очень тонкой грани. Она называется «правосудие». Если в один момент его вдруг отменят, исчезнет уголовная ответственность за преступления, то мир замрёт на минуту, осознавая это, а потом наступят хаос и полный беспредел.
— Что стало для вас самым сложным на новом месте?
— Смогу я или нет. Смогу ли соответствовать критериям и не подвести. У нас даже шеврон такой и был — с боевой единицей. Да, важно уметь работать в команде, но каждый при этом самостоятельный боец, у которого своя ответственность.
— Были там ещё женщины, кроме вас?
— Да, была одна девчонка. Мне про неё до этого рассказывали, так я и поняла, что в эти двери можно постучаться. Мы ещё и внешно похожи, как называл нас командир, два сапога пара. И следующие десять лет мы с ней отслужили в СОБРе в одном подразделении. Для меня это стало бесценным опытом, потому что рядом всегда был человек, с которым можно было разделить понятные нам обеим тревоги, мысли.
В мужском коллективе права на ошибку у женщины нет. То, что мужики смогут простить друг другу, никогда не простят девчонкам.
— Как выглядит ваш обычный рабочий день?
— Сбор личного состава, доклады об оперативной обстановке. Приходит командир и говорит: «Едем совершать подвиг». Собираемся, выезжаем, совершаем подвиг.
— А потом по телевизору показывают, как выбегают человек пять в масках с оружием и с криком: «Всем лежать, руки за спину!», вяжут кого-то, запихивают в бусик и уезжают.
— Да, это мы и есть!
«Вечная тебе слава и третий тост»
— Была ли у вас какая-то подготовка к моменту поступления на службу?
— В СОБР я изначально заходила как снайпер, некие навыки уже имелись. Естественно, потом меня уже обучали дополнительно и основательно. Но какое-то внутреннее чутьё оружия присутствовало всегда.
— Часто ли в процессе выполнения задания возникают непредвиденные обстоятельства?
— Конечно. Иногда очень необычные. Например, как-то в лесном массиве мы отрабатывали задачу «двойкой». Ноябрь, холодно, слякотно, с вечернего неба крупка моросит. Замерзли как собаки. Наконец-то дали команду сниматься с точки — и в это время мимо нас внезапно проходит бабуля и бодрым шагом скрывается в густи леса. Даже не знаю, что именно меня тогда смутило. Наверное, что на одну ногу она была босая.
Напарник на моё предложение догнать и узнать, что она на ночь глядя в лесу ищет, отмахнулся: очень уж хотелось в тёплое расположение, а я всё-таки побежала её искать. Нашла, взяла её под руку и поняла, что она абсолютно не в себе. Тут напарник нас догнал. Не бросил. Женщина в деменции оказалась, потерялась. В общем, намотали мы ей на ноги что-то, повели с собой, а она шла рядом, плакала, напуганная, как ребёнок, и всё время говорила нам спасибо.
Я и сейчас о ней вспоминаю. Ведь важно всегда оставаться людьми, потому что за всё приходится платить. Закон прост: если ты прошёл мимо чьей-то беды, то потом не удивляйся, если кто-то так же поступит с твоими близкими.
— В вашем первом выезде на войну была связь с событиями в Чечне. Что осталось в памяти из этого периода?
— Это была просто работа, которую ты поехал выполнять в особых условиях. Но эти условия гораздо жёстче, чем обычно.
Любая война делит жизнь на до и после, и спустя время ты видишь в ней главное. Если ты струсил, то потом ты будешь всю жизнь с этим жить. Если предал — тоже. Потому что если ты погиб, то вечная у тебя слава и третий тост. А если ты живёшь, то всё время сталкиваешься с последствиями своего выбора.
— Как изменилась жизнь после участия в чеченской кампании?
— Карьерно. И одними из таких изменений стали проба пера и первые большие победы уже на международных литературных конкурсах. А основой для первой повести стал рассказ снайпера другого отряда во время дружеских посиделок. О том, как четырёх женщин-хирургов чеченские боевики ночью заперли в кузове-фургоне и увезли в неизвестном направлении, перед этим убив охрану. Больше их никто никогда не видел. Я помню, что мне стало жутко обидно, что труд этих героических врачей так и канет в небытие. Их не просто предали, а забыли. Так родилась «Энгенойская ведьма». В эпиграфе написано «Посвящается тем самым женщинам-врачам» — как некая поминальная молитва.
— Как вы связаны с тем, что происходит в зоне СВО?
— Курирую службы безопасности Координационного центра помощи Новороссии, который проводит важные мероприятия на прифронтовых территориях. Здесь моя задача в том, чтобы значимые гости и 2 тыс. человек, которые туда прибыли, остались живы и здоровы. Для меня участие в подобном бесценно, потому что туда приезжают и спецы из-за ленточки, делятся информацией. Я же живу в таком режиме, что в любой момент может поступить команда туда уехать.
«Подошва была у моего лица»
— У вас есть позывной?
— Да. Сначала был Котяра. Но однажды начальник оперативного штаба объявил меня Манулом.
На моё удивление он по-полковничьи безапелляционно объявил: «Котяра для начальника безопасности звучит несолидно, а манул тот же кот, только дикий, морда наглая — и тебе точно подойдёт». Ну, подумала я, точно подходит.
— Одна моя героиня, донецкая снайперша, воюющая с 2014 года, сказала, что профессия уходит в прошлое.
— На войне — однозначно. А вот в полицейском спецназе — нет. На мой и ваш век ещё точно хватит.
— В чём главное отличие между снайперской работой на войне и на гражданке?
— На войне важны тщательная маскировка, дальность выстрела, умение работать в группе в каких-то засадных или разведывательных мероприятиях. А вот в условиях, например, антитеррористических мероприятий или полицейской работы от выстрела снайпера иногда вообще зависят успех спецоперации и жизнь заложников. В войсковой работе нет такого упора на точность выстрела. Там даже для нас проще, если противник не убит, а ранен. Потому что любому раненому надо оказывать помощь и из бойца он превращается в обузу для противника. А в полицейской работе ключевой момент — это мгновенное поражение цели, то есть ликвидация.
— Вы сами были целью для ликвидации?
— Мы как-то возвращали с одной задачи ночью. На нас вышла группа из трёх боевиков, и у нас с напарником была буквально секунда, чтобы залечь и затаиться. Боевики подошли и встали рядом со мной так, что подошва их берцев была у моего лица. Ещё чуть-чуть — и наступили бы. В этот момент понимаешь, что если тебя обнаружат, то будет только доля секунды на решение: либо ты, либо они. Но в итоге они покурили, порассуждали, какие мы нехорошие, как надо нас поймать, и пошли дальше.
— Какие ещё моменты из службы вспоминаются?
— Со временем остаётся в памяти в основном что-то курьёзное. Например, один раз нас оставили сидеть в засаде — и забыли про это. Звоним следователю, а он дома спит. И голосом при этом пытается правильные вещи говорить: «Давайте, наверное, снимайтесь, никто не придёт». Серьёзно?! В три часа ночи — и не придёт?
Другой раз мы штурмовали цыганский посёлок. Командир сказал перелезать через забор. Я спросила зачем, если есть калитка. Но всё равно через забор в итоге полезли. И когда я уже перелезла последняя, калитка просто открылась сама. Она и не была заперта. Бывает, что тут сказать.
— Как вы в принципе относитесь к участию женщин в военных действиях?
— Воевать должны не мужчины или женщины, а профессионалы, которые умеют это делать хорошо.
По поводу женщин скажу сейчас немножко жёстко, но если ты заявилась на войну, то будь добра — соответствуй. Вся проблема в том, что некоторые девочки едут туда в некоем романтическом флёре, а потом разные истории слышишь. Если ты залезла в мужскую вотчину, значит, просто выполняй боевую задачу. И здесь всё просто: ты либо становишься боевой единицей, либо лучше не ездить. Будет очень много разочарований, обид и слёз.
— Вы пишете книги, помимо своей основной работы. О чём чаще всего думаете как художник?
— О том, как много эгоцентризма в моих современниках — в контексте СВО. Кто-то должен воевать за моё будущее, кто-то должен добиваться, чтобы мне было хорошо и тепло, а я ничего не хочу делать. Думаю, что это главное разочарование и испытание времени для тех, кто будет возвращаться с фронта по окончании конфликта. Те вопросы, которые сейчас возникают к тем, кто не помог, кто сбежал, потом будут ещё острее. И они будут требовать ответа — очень неприятного для некоторых. Но это уже следующий виток, который неизбежен. Сейчас же многим парням нужна помощь в адаптации к мирной жизни, исцеление душевных ран, которые неизбежно остаются после боевых действий. Об этом как раз моя книга «Проводник».
— Что ещё хотелось бы успеть в жизни, о чём мечтаете?
— Ещё послужить на благо своей страны, ну и, конечно же, получить звезду Героя России.
